- Отличный лозунг, молодой человек, - я пригладил последний угол наклейки с надписью «Стерилизуй себя молодым!» к заднему стеклу вагона и повернулся на голос – это была кондуктор, но не необъятных размеров, какими они обычно бывают, а вполне стройная и с приятным лицом. – Оплатите, пожалуйста, проезд.

- Да, сейчас, - рука достала из кармана пригоршню мелочи и отсчитала нужную сумму. – Вот. Вы не против того, что я здесь наклеил эту надпись?

Она протянула билет и улыбнулась:

- Вы верите в щасливые билеты? Вам как раз такой достался, можете прямо сейчас съесть, все равно на нашем маршруте сегодня проверок уже не будет. Только не проглатывайте его сразу. Желаю вам приятной поездки. – И она ушла в переднюю часть трамвая. – Оплачиваем проезд!

На билете было шесть шестерок. Веселая комбинация, любители «Омена» и прочей армагеддической туфты проперлись бы по полной. Ухмыльнувшись, я решил – а что бы и нет, и сунул его в рот. До моей остановки еще ехать и ехать, и чтобы не слышать бред вроде «Пермь без Разгуляя, что Москва без Красной площади» и т.д. из городской культурной программы в транспорте, которую проводят на этом маршруте, я сделал громкость плеера на максимум.

Я ехал из паба «Пара Нойя», где люблю в одиночестве пропустить пару кружек пива. Пиво. Холодное, темное, искреннее, всегда все понимающие пиво. Пшеничная нефть для уставшего от монотонного дня двигателя организма. С каждым глотком она возвращает движение в мысли, разгоняя шестеренки сердца, капэдэ сто процентов.

В пабе один человек рассказал про своего двоюродного брата, который родился на севере Пермского края, а несколько лет назад там же и умер. Была пятница. Вечер. Морозный февральский вечер. Брат закончил дела часам к восьми и поехал в поселок к родителям. Ехать километров сто пятьдесят. Машины, что в попутную, что на встречную стороны попадались редко, дальнобойщиков же не было вообще, поэтому ехал он с приличной скоростью. Была только одна досада – жутко хотелось курить, но на такой скорости и в такой мороз ехать с открытым окном – обламывало. Километров через сто стало сильнее поламывать, срочно требовалась доза никотина – глаза начали выхватывать местечко, где можно спокойно остановиться, желательно, у кафешки. Впрочем, кафешка должна скоро появиться, он много раз проезжал мимо нее, и, видимо, время заглянуть настало.

Горящие фонари кафе подсказали, что терпеть осталось недолго. Внутри было тепло, вся обстановка напоминала совковую столовую, за прилавком стояла классическая буфетчица, из колонок под потолком играло «Русское радио». Из горячих и безалкогольных напитков были только дешевый черный чай в пакетиках и гадостный растворимый кофе «три-в-одном». Если бы целью было согреться, то он взял бы чай, но целью было покурить. А если уж и пить что-то, когда куришь, то только кофе. И пусть это будет откровенная мерзость, но и сигареты в нашей стране не лучше, так что они вполне подходят друг другу. Он уселся за столик, залпом выкурил две сигареты и выпил стаканчик кофе, сходил отлить и пошел в машину.

У машины стояла женщина. Молодая, одетая в светлую шубку женщина с неестественно бледным, аж с синевой, лицом без макияжа. С невероятно красивым, правильным, совершенным лицом. Вызывающе одна, она стояла около его машины (а других машин там и не было) и курила длинную тонкую сигарету. От нее, казалось, невидимым туманом исходил притягивающий холод, а в глазах и губах читалась леденящая страсть. Брат на пару секунд замер, собираясь с мыслями, разозлился на свою оторопь и подошел к машине. Женщина заговорила первой. Она спросила, куда он едет, и, услышав ответ, заявила, что ей в тот же поселок, что она едет из другого города навестить родственников, а здесь ее высадил водитель, который ехал в Пермь, чтобы она не ловила попутную машину на трассе в такой мороз, да еще и ночью. Ее голос был завораживающим, от его звука мысли брата застыли, и он открыл переднюю пассажирскую дверь, проявляя не присущую ему обычно галантность.

Через пять минут разыгралась вьюга. Ехать пришлось медленнее, к тому же, он слушал ее. Она говорила не затихая, задавала стандартные вопросы, рассказывала забавные истории, и с каждой минутой ему становилось комфортнее. В голове крутилась мысль, что очень неплохо бы пригласить ее поужинать, но в поселке некуда сходить – не к родителям же звать. Салон через какое-то время прогрелся; она расстегнула шубку, раскрыв бежевое платье с глубоким декольте, демонстрирующем совершенные груди. Его глаза с трудом следили за дорогой, то и дело возвращаясь к ним.

Вскоре показался нужный съезд с трассы. До поселка оставалось с десяток километров, а вьюга разлютовалась. Женщина замолчала, всматриваясь куда-то вперед и периодически поглядывая на брата. На въезде в поселок она попросила остановиться. Ее рука легла на его колено и медленно задвигалась в сторону живота. Она скинула шубку на заднее сидение и прошептала ему в ухо, чтобы он опустил спинку. Пока спинка опускалась, она перебралась на брата и их губы слились. Ее руки расстегнули его пуховик, сняли и кинули вслед за шубкой. Целуясь, гладя и лаская друг друга, они оказались полностью обнаженными, отдаваясь безумию страсти. Как только он вошел в нее, у машины раскрылись окна и вихри алчной вьюги заполнили салон. Они не обращали внимания на лютый мороз, сгорая в жаре друг друга; брат не замечал, как его нос, губы, пальцы, уши, щеки белеют… И не замечал, что с каждой секундой ее щеки наливаются краской, а глаза блестят триумфом жизни. Это продолжалось бесконечность.

Ближе к утру, вьюга стихла.

На рассвете отец вышел в магазин за продуктами. Магазин был на окраине. Около магазина стояла машина его сына. А в ней был он, укрытый снежным одеялом. Голый. Ледяная греческая статуя, которая когда-то была его сыном. А в глазницах, вместо глаз, две ледышки.

И сейчас, едя в трамвае, я представляю, какую картину увидел отец: машина с открытыми окнами, забитая снегом. И под снегом его сын, замороженное лицо со счастливой улыбкой, волосами, покрытыми инеем и двумя ледышками вместо глаз. И когда этот снег убрали, то он увидел стоящий синий член. А салон вокруг заляпан застывшей спермой.

Картина, на которой прошлое и настоящее переплелись, показывая человека, для которого больше нет тайны времени. Лишь величественная тишина, замершая в мгновении.

Моя остановка. Сто шагов наедине с зимним вечером и предпоследней сигаретой, тающей с каждым шагом, и устремляющимся в слепое небо дымом. Дверь открывается, приветствуя писком электронного замка, и ноздри сжимаются в ожидании удара запахов, сплетенных в кулак смрада, характерного для подъезда панельной девятиэтажки. Этот кулак наиболее крепок в лифте, где выращивался многие годы усилиями алкашей, собачников и шпаны. Родная прихожая радует, как луч солнца после полярной ночи, обещая очищающий душ и чревоугодную кухню.

Утоление жажды чистоты и смывание грязи голода заняли минут сорок; прошел всего час, как я съел щасливый билет. Ощущение счастья как-то не приходило. Я решил посидеть на диване в гостиной и под негромкую музыку дочитать Паланика: оставалось страниц пятьдесят, которые легко одолею за час. Мир невидимок, как всегда, встретил вязью, написанной рассказчицей собственной кровью. Возникало ощущение, что собственной кровью ее написал сам Чак, и оно усиливалось от подходящей музыкальной приправы Спиритуал Фронт, подсыпаемой из динамиков. Нет ничего заразительнее греха. Последние страницы, как таяние снега весной: постепенно открывалось все полотно, отдельными участками по всей поверхности. Думаешь, что понимаешь происходящее, пока не замечаешь ловушки, расставленной автором: то, что не можешь понять, ты можешь считать чем угодно.

Строки последней страницы начали то сплетаться, то отталкиваться друг от друга, как борцы сумо, начитавшиеся камасутры. Рука трясет книгу, чтобы вернуть их на место и в этот момент музыка прерывается шипением из колонок. Раздается голос:

- В эфире радио "Паранойя"! Мы приветствуем всех наших друзей-самоубийц, решивших уйти из жизни этим прекрасным мерзким вечером! Мы приветствуем всех адептов Ядерного Титбита, строящих фундамент радиоактивной зимы! Мы приветствуем всех ультранигилистов, отрицающих будущее и стерилизующих себя в молодости! Мы приветствуем всех аутистичных мучеников, силой духа кастрировавших свое сердце! И мы желаем волшебного путешествия человеку, съевшему сегодня щасливый билет! Не беги от того, что хочешь найти, и оно само найдет тебя! Включись, настройся, выпади!

Бред какой-то, завтра надо расставить в гостиной все по фэн-шую. Пульт от стереосистемы лег в руку, и палец успел нажать на кнопку “Power”, пока она не убежала. От этих кнопок всего можно ожидать, ненадежные товарищи, как пуговицы или шнурки. Все, пора на боковую, хотя спать совсем неохота, потому что я робот, гигантский робот. Точнее, я организм в черепе-кабине робота, тюремной камере с рождения до смерти. Я это понял, пока сидел на диване и собирал фрагменты рассказа. Все очень просто. От меня идут всякие провода и трубки, одни позволяют управлять движениями, в другие я смотрю на внешний мир через телескопическую линзу, приближая и отдаляя образы. Я говорю в бесконечный рупор, и звуки голоса доносятся из далекого внешнего мира, с трудом пробивая стены кабины. И достаточно лишь силы мысли, чтобы двигать всеми этими рычагами, и изменять мироощущение. Да, я - робот. И роботам тоже надо курить.

Идти на лоджию или в подъезд лениво, и я решил покурить в туалете. Управлять роботом оказалось не очень привычно – всю жизнь я делал это неосознанно, как само собой разумеющееся, но, поняв устройство, видимо, придется осваивать его заново. Экспериментировать с восприятием в кромешной тьме ночного коридора пришлось по приборам: перед глазами появилась услужливая красная стрелка, которая показывала направление и приятным женским голосом заранее предупреждала о поворотах, чтобы я не врезался в стену или не зацепил угол. Выключатель у туалета подсвечен синими точками; мир на секунду заполнил свет лампы, из которого нарисовались очертания туалетной комнаты. Как только левая рука закрыла дверь - правая взяла зажигалку с полки. Шаркнул кремень и вспыхнул огонек. Готичные угольки поползли от кончика сигареты к фильтру, и первая партия дыма опустилась в легкие.

Через вуаль дыма я заметил какое-то движение: стены выпячивались и втягивались, вдыхая и выдыхая насыщенный никотином воздух. Я никогда не видел, чтобы стены дышали. Один мой африканский приятель как-то сказал: «Я могучее стен, я такие паровозы принять могу…». Сейчас он, наверное, сидит дома, наслаждаясь пивом с рыбкой. А у меня тут дышащие стены, и под рукой нет фотоаппарата, чтобы это запечатлеть. Мышцы лица робота расслабились в улыбке, и я заметил, что при каждом вдохе от стен отлетают яркие синие, красные и зеленые искорки. Иногда они перемешиваются, образуя каскады других цветов, и скользят, ища лазейки в воздухе, чтобы упасть на руку и растаять от ее тепла. Привычный мир изменился, не меняясь… Я решил приглядеться и прислушаться, чтобы ничего не пропустить.

Внутри пластиковых труб шуршит вода, чьи молекулы соревнуются наперегонки, не давая друг другу замерзнуть, оставаясь живыми пленниками. Забавный парадокс: ведь стоит им замерзнуть, и стенка трубы может не выдержать и выпустит их на свободу, но они продолжают движение. Люди на какое-то охренительное количество процентов состоят из воды. И этот робот, внутри которого я, тоже. И мы продолжаем движение.

Кожа рук шевелится, под ней пульсируют электрические вены, каждый волос прислушивается к происходящему вокруг, поры дразнят друг друга и разбегаются, как только понимают, что за ними кто-то наблюдает. Но поры не могут сбежать, поэтому, чтобы сохранить лицо, им приходится делать вид, что все так и задумано. Глупышки, они мне нравятся и нужны такие, какие есть. Я бы, конечно, очень хотел взглянуть на вены, но для этого нужно побеспокоить малышей пор, поэтому от этой мысли приходится отказаться. Мысли, от которых отказались, наверное, очень обижаются, и поэтому никогда не возвращаются к обидчику. И этот окурок, все, что осталось от последней сигареты, сейчас упадет в унитаз и тоже никогда не вернется. Выдохнув финальную затяжку, я ухожу в спальню.

Уложив робота отдыхать, оказавшись без книжки, музыки и сигареты, я понял, что мне спать совсем не нужно. И что время, которое раньше бездарно терялось, теперь можно потратить на мир вокруг. Это сошло как откровение – мир отдалился куда-то внутрь, окутывая со всех сторон пушистыми струнами…

Искусственный свет с улицы, пробивая морозный узор на стекле, растекался по комнате разноцветными, но в основном красными, синими и зелеными кругами, как стеклышки в детском калейдоскопе. Каждый цвет заиграл своей мелодией, образуя симфонию ночи; каждый запах засиял своим огнем, сливаясь с другими в радужную туманность из глубин космоса; каждый звук стал издавать аромат, смешиваясь в букет искушения…

Я брал любую мысль, разглядывал со всех сторон, наслаждался ее ароматом и мелодией и смешивал с другими мыслями, вылепливая новые, как безумный гончар или одержимый скульптор. Взять одно или несколько совершенств, и вылепить из них нечто новое, еще более удивительное и волшебное… Винодел, смакующий изысканный вкус вина всех Я своей души, не спеша их проглатывать, а перекатывая на языке и растворяясь в дурманящем вкусе ветра с обратной стороны луны… Мореход, стоящий у штурвала бригантины мыслей, плывущей по волнам небытия куда погонит легкий бриз звезд, наполняя паруса одиночества… И трюм полон рому, а флаг друзей поднят над мачтой, и чем опаснее рифы впереди, тем проще сквозь них пройти. Весь мир сходится на мне – я пронизываю весь мир, и нет никаких вопросов, есть ответы.

Взгляд купался в воздушном танце небесных замков, то призрачно-легких, как верность мадмуазель де Буа, то готично-холодных, как сердце Атоса, то огненно-диких, как игры саламандр. В центре мироздания сияет звезда, которая превращается в морду дракона, затем в маску Джейсона, заводной апельсин, голодного колобка, рыцарский шлем, чеширского кота, каплю воды, шлем Дарта Вейдера, черную дыру и множество других масок, - и становится люстрой изо льда.

Голодные глаза продолжают путешествие в поисках новой пищи; время движется то медленнее процентов на сберкнижке, то быстрее воскресенья. Взгляд завершает оборот и возвращается на ледяное яйцо люстры. Скорлупа льда тает, срываясь синими иглами в сено тьмы, рождая багровый шар. Шар пульсирует, огрызаясь спикулами и протуберанцами, замирает и взрывается мириадами искр. Искры разлетаются, и через миг остается лишь одна, растерянно озирающаяся: где же товарищи? Она начинает метаться в разные стороны, оставляя след алмазной нити с желто-оранжевым ореолом, танцующей как питон Каа, становясь бесконечным фракталом. Фрактал вырастает, очерчивая сакуру из плоти ночи. Крона сакуры быстро растет и упирается в стены и потолок, ветви по спирали сползают вниз и растворяются туманом. Туман собирается в комок, образуя женскую фигуру…

На углу постели сидит она. И, как всегда, она становится всем в этом мире. Богиня. Если Елена была хотя бы в сотую так же прекрасна, то Троянская война оправдана. Любая война оправдана. Она совершенна, безукоризненна, глаза дрожат от нежности ее кожи, язык немеет от смеющейся грусти ее взора… Я приказываю времени остановиться, но она ему неподвластна; все вокруг замирает, и лишь её дрожащие веки говорят о том, что был я рожден, чтобы осыпать её цветами … Ни один цветок мира не достоин богини, кроме тех, что нельзя сорвать. К ее ножкам падают бутоны синих роз и черного лотоса, выстилаясь в тропинку, уходящую к тучам. Она встает и парит над ней, с каждым ударом сердца становясь всё недосягаемей; хочу пасть перед ней, чтобы задержать хоть долю секунды, но воздух связывает колючей проволокой; хочу кричать все слова, которые подсказывает мысленный телесуфлер, но губы срастаются, хотя успевают послать поцелуй… Мрак сковывает все чувства, и я повисаю в самом центре его пузыря, пока он не решает отпустить.

Снова оказываюсь в этом роботе, в этой комнате, заполненной ускользающими звуками и разноцветными шарами новогодней елки. Наблюдать за их игрой в какой-то момент наскучивает, и я замечаю, что поверхность стен тоже полна жизни. Их узор постоянно движется, изгибается, переливается волнами, постоянно меняющими свою форму. Эльфийская вязь оборачивается во фреску из переплетенных горгулий; полчища черных драконов устремляются в последний полет; птицы феникс насмерть спорят с крылатыми великанами; все грешники ада раскаиваются, моля о прощении; ядовитые змеи с блестящей чешуей повторяют изгибы мейза; абстрактные фигуры доказывают многомерность пространства, и снова всплывают рукописями перворожденных.

Смотрю на окно: рама едва заметно колышется, все медленнее, медленнее, медленнее… Разноцветные шары редеют, ночных жителей комнаты постепенно вытесняют первые лучи солнца, жизнь на стене становится беднее. С улицы доносится белый шум радио и я слышу голос:

- В эфире радио «Паранойя». Салют всем, кто оставался с нами этой ночью и дожил до утра. Мы рады видеть, что вам не хватило сил покинуть этот мир навсегда, и вы решили смаковать всю его горечь, всегда помня о своем запасном выходе. Мы поздравляем путешественника, возвращающегося из восьмичасового тура по глубинам своего сознания, посетившего собственный рай и ад. Ты увидел, что на самом деле важно, а что иллюзорно. Щасливые билеты еще есть, и ты обязательно вернешься в мир настоящего. Мы желаем тебе сна без сновидений этим мерзким прекрасным утром. Передавай привет своей богине. А сейчас для всех наших оставшихся друзей-самоубийц, решивших отложить до следующего раза, мы ставим тишину.